Артур Конан Дойль. Белый отряд -
Приятного чтения!
8 >
только, что слова эти ласкают мой слух, ибо так говорили до меня мои
предки. С вашего дозволения я либо буду говорить так, как говорю, либо
совсем замолчу.
Аббат погладил свое колено и кивнул, как человек, когда он что-либо
решил зачеркнуть, но не забывать об этом.
- Что касается эля, - продолжал Джон, - то я вернулся с поля
разгоряченный и не успел даже распробовать его, как уже увидел дно
кувшина... Может быть, я и обронил что-нибудь насчет отрубей и бобов, что
они плохой корм и мало годятся для человека моего роста. Правда и то, что я
поднял руку на этого шута горохового брата Амвросия, но, как вы сами
видите, особого ущерба ему не причинил. А касательно девицы тоже правда - я
перенес ее через реку: на ней были чулки и башмаки, а на мне - только
деревянные сандалии, которым от воды никакого вреда нет. Я бы считал
позором и для мужчины и для монаха не протянуть ей руку помощи.
И он посмотрел вокруг с тем полушутливым выражением, которое не
сходило с его лица в течение всего разбирательства.
- Незачем продолжать, - заявил аббат. - Он во всем сознался. Мне
остается только определить меру наказания, которого заслуживает его дурное
поведение.
Он поднялся, и два ряда монахов последовали его примеру, испуганно
косясь на разгневанного прелата.
- Джон из Хордла, - загремел он, - за два месяца твоего послушничества
ты показал себя монахом-отступником и человеком, недостойным носить белое
одеяние, ибо оно является внешним символом незапятнанности духа. Поэтому
белая одежда будет совлечена с тебя, ты будешь извергнут в мирскую жизнь,
лишен преимуществ духовного звания, и у тебя отнимется твоя доля благодати,
осеняющей тех, кто живет под охраной святого Бенедикта. Отныне дорога в
Болье для тебя закрыта, и твое имя будет вычеркнуто из списков ордена!
Пожилым монахам приговор этот показался ужасным: они настолько
привыкли к безопасной и размеренной жизни аббатства, что за его пределами
оказались бы беспомощными, как дети. Из своего благочестивого оазиса они
сонно взирали на пустыню жизни, полную бурь и борьбы, бесприютную,
беспокойную, омраченную злом. Однако у молодого послушника были, видимо,
иные мысли, ибо глаза его заискрились и улыбка стала шире. Но это только
подлило масла в огонь - настоятель разъярился еще пуще.
- Такова будет твоя духовная кара! - воскликнул он. - Но при такой