Артур Конан Дойль. Белый отряд - О ТОМ, ЧТО В МИНСТЕДСКОМ ЛЕСУ
Приятного чтения!
74 >
причина, чтобы убить меня на королевской земле?
- А я за короля и всех знатных господ яблочного зернышка не дам, -
пылко крикнул крепостной, - столько зла я видел от них, и злом я отплачу
им! Я верный друг своих друзей и, клянусь пресвятой Девой, жестокий враг
тому, кто мне враг.
- Поэтому ты самый жестокий враг самому себе, - сказал Аллейн. - Прошу
тебя, ведь ты, видимо, знаешь моего брата, так укажи мне самую короткую
тропинку к его дому.
Крепостной только что хотел ответить, когда в лесу за их спиной пропел
охотничий рожок, и Аллейн на мгновение увидел темный бок и белую грудь
царственного оленя, промелькнувшего между дальними стволами деревьев. Через
минуту из чащи выскочила стая косматых шотландских борзых - с десяток или
полтора. Собаки бежали по свежему следу, опустив носы к земле и задрав
хвосты. Когда они поравнялись с Аллейном, лес вдруг ожил и наполнился
громкими звуками: топотом копыт, треском кустарника и короткими, резкими
окриками охотников. Вплотную к стае собак скакали начальник охоты и псари,
они гикали, торопя более вялых собак и подбадривая вожаков на том резком,
полуфранцузском жаргоне, на котором говорили охотники и лесники. Аллейн все
еще в удивлении глядел на них, слушая их громкие возгласы: "Ищи, Баярд",
"Ищи, Померс", "Ищи, Лебри", - которыми они подгоняли своих любимых псов;
но тут группа верховых, с треском ломая кусты, выскочила прямо к тому
месту, где стояли он и крепостной.
Впереди ехал всадник лет пятидесяти - шестидесяти, загорелый, со
следами многих боев и бурь. У него был высокий лоб мыслителя, а ясные глаза
блестели из-под свирепо нависших бровей. Борода, в которой было уже много
седых прядей, упрямо торчала вперед, выдавая страстность натуры, а
удлиненное, с тонкими чертами лицо и твердо очерченный рот
свидетельствовали о том, что среди троих это главный. Он держался прямо,
по-солдатски, а в посадке была та небрежная грация, которая присуща людям,
проводящим жизнь в седле. Будь он даже в обычном платье, его властное лицо
и горящий взор выдали бы в нем человека, рожденного, чтобы править. А
сейчас каждый, глядя на его шелковый камзол, усыпанный золотыми лилиями, на
бархатный плащ, подбитый королевским горностаем, и на серебряных львов,
украшавших сбрую его коня, безошибочно узнал бы в нем благородного Эдуарда,
наиболее воинственного и могущественного в длинном ряду монархов-воинов,