Артур Конан Дойль. Белый отряд -
Приятного чтения!
16 >
припуститься бегом, но сразу же запутался в длинном одеянии, перешел на
неуклюжий шаг и в конце концов снова плюхнулся на хворост.
- Молодой друг, - сказал он, когда Аллейн поравнялся с ним, - судя по
твоей одежде, едва ли можно предположить, что ты знаешь что-нибудь насчет
аббатства Болье.
- Вы ошибаетесь, друг, - отозвался клирик, - я провел всю свою жизнь в
его стенах.
- Да что ты! Тогда, быть может, ты назовешь мне имя одного монаха -
огромный такой, гнусный болван, конопатый, руки, точно грабли, глаза
черные, волосы рыжие, а голос, как у приходского быка. По-моему, двух таких
не сыщешь в одном монастыре.
- Это может быть только брат Иоанн, - ответил Аллейн. - Надеюсь, он
ничем не обидел вас?
- Конечно, обидел, да еще как! - воскликнул незнакомец, соскакивая с
груды хвороста. - Разве это не обида? Он похитил все мое платье до
последней тряпки и бросил меня здесь в этой вот белой широченной юбке, а
мне совестно к жене возвращаться, она подумает, что я донашиваю ее старье.
И зачем только я повстречался с ним!
- Но как же это случилось? - спросил молодой клирик, едва удерживаясь
от смеха при виде разгневанного незнакомца, наряженного в широченное белое
одеяние.
- А случилось вот как, - сказал тот, снова опускаясь на кучу хвороста.
- Я шел этой дорогой, надеясь засветло добраться до Лимингтона, и тут
увидел этого рыжего мошенника, сидящего там же, где мы сидим сейчас.
Проходя мимо него, я снял шапку и почтительно поклонился, подумав, что это,
может быть, кто-нибудь из преподобной братии и он погружен в молитву; но
незнакомец окликнул меня и спросил, слышал ли я о новой индульгенции во
славу и в честь цистерцианцев.
"Нет, не слыхал", - говорю. "Тогда тем хуже для твоей души!" - ответил
он и завел длинный рассказ насчет того, что ввиду особых добродетелей
аббата Бергхерша папа будто бы издал такой декрет: каждому, кто, надев
одежду монаха из Болье, пробудет в ней столько времени, сколько нужно,
чтобы прочесть семь псалмов Давида, обеспечено место в царствии небесном.
Услышав это, я опустился на колени и стал умолять, пусть даст мне надеть
его одежду, на что он после долгих уговоров согласился, причем я уплатил
ему три марки, а он обещал на них вновь вызолотить икону священномученика
Лаврентия. Когда я надел его рясу, мне не оставалось ничего другого, как
дать ему мою добротную кожаную куртку и штаны, ибо он уверял, что продрог